Алексей

Алексей

И в звуках, и в соотношениях приз­наков имени Александр есть равновесие и некое стояние, — не то чтобы непременно устойчивость, а отсутствие побуждений двинуться вследствие само­замкнутости; в этом имени есть какая-то геометриче­ская кубичность. И если Александр все-таки движет­ся, то это движение определяется внутренними сила­ми и потому выражается рядом раздельных между со­бой актов, восхождением по ступеням, вообще — шагом: Александр шагает, что всегда сопровождается соответствующим стуком-звуком, соответствующим внятным и раздельным проявлением во вне его про­движений. Напротив, и в звуках, и в свойствах имени Алексей, и еще больше в подлинной церковной фор­ме этого имени Алексий, содержится неравновес­ность, неустойчивость, отсутствие стояния и потому — движение. Но движение это определяется не из­нутри, а извне, внешним притяжением и, как не ис­ходящее от раздельных актов самоопределения, как тяга, само не бывает раздельным. У Алексея нет шага, а – скольжение. И звук его движения, соответственно, должен быть сравниваем с шелестом, вроде звука сухих листьев. Движение Алексея не активно, как у Александра, а пассивно. Если бы тяготеющая масса Алексея была велика, то при движении своем он волочился бы и производил, следовательно, большое расстройство в окружающей среде, — давил бы всех и все, что попадалось на пути, громыхал и скрипел. Но тяжесть его не велика, и потому тяга внешних сил или дуновения атмосферы увлекают его без особого насилия над окружающим, и непрерывными, хотя и неожиданно прихотливыми путями, он скользит от одних жизненных отношений и форм внутренней жизни — к другим. Звук же этого скольжения, выше чем у Александра, хотя и в последнем нет низких басовых регистров, и стоит почти на границе со звуком женским.

В Алексее состав личности близок к таковому же Александра, и элементы личности в значительной мере соответствуют элементам личности Александра.

Но для Александра характерна очень точная опреде­ленность горизонта сознания, вследствие чего созна­тельное и под- и сверхсознательное находятся в весьма точном соответствии между собой, и тем определяются равновесие и самозамкнутость этой личности. В Алексее — та же соразмерная пропорция элементов личности самих по себе, порознь взятых, но совокупность тех из них, которые попадают в об­ласть сознания, уже не соразмерена с совокупностью элементов подсознательного. Переместив уровень со­знания в Александре, и именно — подняв этот уро­вень значительно вверх, мы тем самым получим Алексея. Иначе говоря, подсознательное (включая в себя и сверхсознательное) образует в Алексее наплас­тование более глубокое, чем в Александре, а созна­тельное — представлено слоем более тонким, нежели у последнего. По данной глубине подсознательного Алексею для равновесия личности требовалась бы го­раздо большая степень сознательности и ума, чем он имеет и может иметь. Если бы представить себе Алексея приобретшим такую сознательность и ум, но без изменения бывшей у него глубины подсознатель­ного, то Алексей перестал бы быть Алексеем и стал бы Александром, но не обыкновенным Александром, а великим, гением. Но в том-то и дело, что структура личности Алексея такова, что всякое возрастание в нем сознательности ведет и к ускоренному, сравни­тельно с ростом сознательности, росту подсознатель­ных корней личности; духовно возрастая, Алексей делается еще более Алексеем, в пределе же стремится к юродству.

Отсюда ясно: у Александра окружающая действи­тельность воспринимается преимущественно через сознание и потому вызывает сознательно самоопре­деляемую реакцию, которая, следовательно, словесна, раздельна, рациональна. Напротив, тот внешний мир действует на Алексея через подсознательное, и реак­ция Алексея тоже подсознательна, эмоциональна, ис­ходит не единым актом, а как бы струится непрерыв­ным током, эманирует из него нерасчлененно и ир­рационально.

Сравнительная тонкость и несплоченность созна­ния характерна для Алексея. Это — рыхлое сознание, легкорасторгающееся и обнаруживающее то, что под ним; его хочется сравнить со слабо свалянным и лег­ко разлезающимся войлоком. Такое сознание свобод­но пропускает сквозь себя непосредственное воздей­ствие внешнего бытия на внутреннюю сущность, и обратно. Алексей соприкасается с миром почти что обнаруженной подсознательностью, и потому его от­ношение к миру бытийно — в хорошем или плохом смысле — зависит от данного лица, но эмоциональ­но, стихийно, мистично и малоответственно. Бытие продувает Алексея, а он претерпевает это; но какое бытие — в разных случаях это бывает различно. Алексей словно лишен покрова, отъединяющего его от внешнего мира, мало сплочен в себе, совсем не микрокосм и не монада, в противоположность самообособленному Александру; Алексей — завиток мира и для временной хотя бы устойчивости непременно мыслится прислоненным к чему-то или к кому-то, а без этого внешнего прикрепления к месту непремен­но будет увлечен неизвестно куда, неизвестно какими ветрами.

В нем есть что-то онтологически болезненное; неприспособленность к самостоятельному существо­ванию в мире — неприспособленность внутренняя и, легко может быть, хотя не необходимо, — внешняя. Предельно — оно есть, как сказано, юродивость. Алексей в своем предельно высшем раскрытии есть юродивый или около того; и даже тогда, когда, на поверхностный взгляд, данное лицо не имеет ничего общего с юродивостью, внимательный анализ все же откроет в таком Алексее некие пробелы сознания или рыхлость сознания, сквозь которые сочатся непо­средственные движения подсознательного, то есть основную конституцию юродивости.

В Алексее — беззащитность, если не в грубом смысле, то в более внутреннем. В этой беззащит­ности и болезненности юродству — уродству соответ­ствуют в той или другой мере признаки некоторого убожества: не то шепелявость, не то заикание, не то колченогость и т.п.

Ум тонкий — понимая это слово в обе стороны. В смысле положительном — это способность ума ула­вливать нежные, едва намеченные оттенки, — то, что еще не сформировалось, это — чуткость к символам, и потому — склонность к символизму. Для такого ума, лишь на поверхности своей сознательного, глав­ную же свою деятельность развивающего подсозна­тельно, и притом эмоционально, всякое слово, вся­кий образ, всякое суждение окрашиваются иносказа­тельностью, и потому такому уму свойственно стре­мление быть иносказательным. Но он тонок и в ином смысле — не крепок, собой мало владеет, себя в руках не держит, следовательно, не умеет и не хочет выразиться в связанном и раскрытом творчестве; он дает больше блесток, отдельных звездочек, самодо­влеющих проникновений, нежели длительное слия­ние или хотя бы могучую вспышку. Это — ум ка­призный и прихотливый, то проницательный, то от­казывающийся действовать. Его проявления мало согласованы между собой, и если каждое врозь как эмоциональное, даже насыщенное эмоцией, само по себе звучит очень убедительно и подкупает своей не­посредственностью, то вместе взятые они уничтожа­ют друг друга, потому что и не антиномичны, и не согласованы, а просто говорят о разном или по-разному. Обычно в известную полосу жизненных впечатлений Алексей высказывает ряд однородных, хотя и не сведенных к единству суждений или, ско­рее, восклицаний; но в другую полосу он брезгливо и раздражительно, хотя тем же тоном предельной непо­средственности и внутренней убежденности, размета­ет и растопчет все прежнее. С Алексеем хорошо вот сейчас — и будь этим доволен: не рассчитывай, что и впредь будет хорошо на той же почве общения. На­против, через некоторое время Алексей может возне­навидеть тебя, как напоминание о прошлом, его же собственном прошлом, и будет ненавидеть — тоже только некоторое время тонкой, звенящей на самых верхних, почти на границе слуха, нотах, бессильной по остроте своей брезгливости ненавистью. В тебе он возненавидит себя самого, связность своего соб­ственного существования, ибо Алексей — по натуре своей импрессионист, и мгновенное impression овла­девает им всецело, чтобы далее столько же всецело быть отвергнутым. А потом, при новой полосе впе­чатлений, он опять может вернуться к старым, под­ходя к ним по-новому, и с ним опять может стать хо­рошо.

Если бы этот импрессионизм не был столь эмо­ционален и столь мгновенен, то из этой переменчи­вости могли бы возникнуть опасные и разрушитель­ные страсти, раздробляющие все вокруг, как удары молота. Но именно мгновенность этих впечатлений и взаимоборственность их, не обобщаемых в разуме, не дает им внедряться в волю, и потому Алексей остает­ся сравнительно тихим и неактивным во внешнем мире. Его воля не поспевает за впечатлениями его чувства, а через разум, скопляясь и обобщаясь в нем, они не могут действовать по своей взаимоборственности. Отсюда в Алексее беспомощность, хотя в смысле элементарного жизненного устройства Алек­сей приспособиться может; несмотря на беспомощ­ность, а может, и именно вследствие нее, Алексею свойственна хитринка, не хитрость, а именно хит­ринка в уме. Алексей — человек с хитринкой. Она не к худу или не к большому худу, а скорее — средство самозащиты, мимикрия своего рода: Алексей прики­дывается Алексеем более, чем он есть, и отсюда — его тяга к юродству. Если он слывет глупеньким, то он будет показывать дурашливости более, чем есть на самом деле, в душе подсмеиваясь, что этой маской он провел тех, кто хотел использовать его беспомощ­ность. Если он Заикается, то в иных случаях изобра­зит большее заикание, чем есть на деле, когда надо скрыть рассеянность или незнание. Алексей прост и простоват; но, кроме того, он простится под просто­ту, культивирует в себе тонкость и рыхлость разума, и видя в ней утонченность духа, и инстинктивно мас­кируя свою беспомощность.

Свойственное Алексею юродство, маска, есть вместе с тем некое ограждение себя от ответствен­ности, объявление себя вне ответственности. Опи­раясь на свою маскированность, он, как все маскиро­ванные, склонен позволять себе такое, на что не от­важился бы без маски, и считает, что ему, объ­явившему свою безответственность, должны спускать то, что недозволительно другим. Тогда Алексей позволяет себе — именно позволяет, а не просто есть такой — грубость, резкость, иногда если взятая маска — хамство, какое-нибудь лакейство, пошлость.

Алексей непосредственен. Но непосредственность его преувеличенно показывается также и маской не­посредственности, маской простоты, маской неин­теллектуального строения внутренней жизни. Эта маска есть способ восстановить отношения с миром, внутренним недостатком чего-то, — в Алексее нару­шенные. Делая возможной жизнь, эта маска не мо­жет, однако, всецело восполнить природную ущерб­ность Алексеев, и они, живя в мире, все же не при­способлены к ней: все что-то «не так» у них, и пото­му они неизбежно стремятся к своему верхнему пре­делу, к юродству. Хотя и не в грубом виде маски, а в тончайшем покрове духовной отъединенности, не понятном всякому и не видимом большинству, они стараются искусственно создать себе оболочку, кото­рой не дано им по природе, и отделить себя, и скрыть себя от мира.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Пожалуйста, введите ваш комментарий!
пожалуйста, введите ваше имя здесь